Весной тридцать второго Смок и Стэк снова оказались в том самом месте, где родились — в тихом городке среди вод Миссисипи. Война в окопах осталась позади, за ней — шумные чикагские годы, полные риска и сомнительных дел. Теперь братья, повидавшие мир, стояли на пыльной дороге перед участком, который когда-то принадлежал их семье, а потом перешел к суровому человеку с жесткими взглядами. Они договорились, заплатили наличными — земля с покосившимся сараем и старой конюшней снова стала их.
Идея была проста: открыть здесь бар, куда после тяжелого дня могли прийти те, кто трудился на окрестных плантациях. Место для музыки, разговоров, глотка чего-то крепкого. На открытие пригласили парня, сына местного проповедника — тому самому мальчишке близнецы когда-то, кажется еще до отъезда, вручили старую гитару. Теперь он вырос, и когда пальцы коснулись струн, из инструмента полился такой глубокий, пронзительный блюз, что даже воздух вокруг, казалось, замер. Звуки унеслись за пределы бара, через открытые окна, в теплые сумерки.
Именно эти ноты услышал один случайный прохожий, ирландец по крови, чья жизнь тянулась уже не один век. Он остановился в тени старого кипариса, прислушался. Музыка, рожденная тоской и надеждой, всегда имела для него особую силу. А эта — звучала как забытая память, как зов, от которого не отмахнуться. Он медленно направился к источнику звука, к свету фонарей и гудящим голосам из нового бара у реки.
